Начну с уточнения: отклик, как таковой, в моем понимании, – это сжатое, ограничивающее себя основными пунктами, суждение. Постараюсь не выйти за рамки обозначенной формы.
Отклик на 28-е Чтения гуманитарного семинара
1 марта 2008 прошел семинар «Современная русская поэзия: новации и традиция», единственный в своем роде. В нем приняли участие известный московский поэт-авангардист, основатель поэтического направления метаметафористов, Константин Кедров и его жена, поэт Елена Кацюба. Ждала я от этого семинара многого, но ушла с таким чувством – как будто меня обманули: семинар - в главном - прошел мимо цели. Почему? Потому, что всё, происходящее на нем, было, на мой взгляд, мифотворчеством.
Начиная с первых же слов одного из ведущих, Андрея Петрова, открывающего семинар, о том, что «слова рождаются в космосе…» Я была в состоянии легкого шока: отчего так наивно?
Другой ведущий, Николай Гуданец, своим вступлением тоже удивил: прокладывая дорожку главному герою семинара, он сказал: «За последние пятнадцать лет не появилось ни одного мирового имени…» Что – каждые пятнадцать лет штампуется мировое имя в поэзии? Или даже чаще? Такое начало озадачивало. И – не напрасно… Но я перейду к главному.
Есть ли мировое имя у Константина Кедрова или будет, не знаю, - рассудит время. Его почитатели старались нас в этом убедить, но мне, к сожалению, не поверилось – не нашлось основы для этого. Поэты, имеющие мировую значимость (в последние сто лет) расширили мировидение, расширили границы воображения не за счет технологии стиха (которую педалирует К. Кедров), а за счет новизны своего внутреннего поля (и за счет новизны формы, но не технологии). Всё, что говорит, например, Борис Пастернак, вы видите на фоне его духовного пространства. Осип Мандельштам при всей метафорической своей густоте называл себя смысловиком. Содержание, онтологически оправданное, - основа стихотворения. Стихотворчество – онтологическое действо. Накануне семинара, на коллегиуме (который, кстати сказать, прошел гораздо интереснее семинара, поскольку был более компактен), я спросила нашего гостя: при таком нагнетании технологии возможно ли содержание высокого уровня? Константин Александрович ответил: нет, невозможно. Да, действительно: попробуйте найти внутреннее пространство в «Компьютере любви»?
Невольно возникает вопрос: зачем тогда нужна такая технология? Уход от главного я рассматриваю как облегчение себе задач. Поэтому все эти шахматные ракировки на поле поэзии воспринимались мной, как милые безделушки. Очарованные артистизмом исполнения, слушатели, возможно, не заметили подмены. Но абсолютно правильные акценты расставил на семинаре Владлен Дозорцев – спасибо ему. Он воспротивился подмене ценностей, воспротивился мифотворчеству, которое происходило на наших глазах.
Современный миф – очень интересная тема. На поверхности лежат мифы, творимые любительскими литературными кругами, где грамотность принимается за творчество. В этих мифах имитаторы сходят за поэтов, массовые писатели сходят за великих и тому подобное. Но, как видим, образованные творческие круги тоже создают свои мифы. Разобраться в них гораздо сложнее, но, тем не менее, надо. Мировое имя К. Кедрова меня не волнует. Меня волнует то, что сдвигаются ценностные ориентиры. Надо защищать иерархию ценностей и адекватное понимание вещей – для своей же устойчивости – вот почему я против этого мифотворчества.
Несколько слов о мифе вообще. Мы живем в мифологичном мире.
Потому, что самое трудное, что есть в жизни, - это познание действительности. Схематично говоря, жизнь слишком сложна, - человеческий разум не справляется с этой сложностью и подменяет ее мифами. Культурный миф, подхваченный большим количеством людей, становится социальным, и тогда начинается его разрушительность. В этом плане показательна роль Льва Николаевича Толстого для судьбы России. Благодаря своему художественному гению (его литературная форма совершенно не анализируема с точки зрения нормы, - например, в одном предложении он может поставить четыре местоимения «её», - но она так сосредотачивает внимание читателя на образе, что влияние текста получается магическим) очень быстро выросла легендарная популярность писателя. И его публицистика, сотканная из собственного мифотворчества, имела, к сожалению, слишком проторенные пути.
Здесь не место вдаваться в подробности о толстовской публицистике, все же несколько слов необходимо сказать (чтобы не быть совсем голословной). Лев Николаевич искал пути перемен в России разносторонне (будучи исключительно начитанным), но более всего опирался на собственные иллюзии. Он ценил экономиста Генри Джорджа, считая его учение наиболее приемлемым для реформы, но равнодушно отнесся к трезвой книге Дмитрия Ивановича Менделеева «К познанию России». Его призывы отказаться от церковных ритуалов, не повиноваться призыву в армию, основаны на иллюзиях и сыграли свою огромную разрушительную роль. Вспомнить надо и о том, какие иллюзии питали российские либералы, раскачивая государственный строй России, – жизнь всех переиграла.
От избытка мифологий рушатся государства. А что уж говорить о нашей хрупкой гуманитарной среде – ее надо беречь. От мифотворчества всех уровней. На мой взгляд, главная антитеза миропонимания – это созидание-разрушение. Она гораздо конкретней, чем добро-зло, оценивает любое явление…С этой точки зрения и рассматриваю мифотворчество.
Но вернусь к семинару. Позиция К. Кедрова по отношению к классическому стиху мне тоже показалась ложной: чтобы утверждать свое, надо вытеснять чужое. Ни в жизни, ни в творчестве такая позиция не может быть плодотворной и нравственной. Метафоризм зацвел в русской поэзии в начале 20-го столетия, очевидно, подчиняясь какой-то антропологической закономерности (мне это видится, как необходимость уравновешивать рационализм).
В какой мере ему мешает жить традиционный автологический стих? Скорее всего, ни в какой. С автологическим стихом поэты работали, работают и, очевидно, будут работать. Автологию в поэзии нельзя отменить – она слишком онтологична. «Зимы ждала, ждала природа, снег выпал только в январе». Содержание стиха одето в прозрачную форму (ждала, ждала – эмоциональный повтор, звукопись, ритмика…), которая делает строку хрустальной.
Анна Ахматова – самый глубинный, я бы сказала, самый онтологичный поэт, яркий интраверт, автологичность ее стиха живет в чеканной форме, но главное достижение которой не внешняя структура стиха, а выбор детали, то есть внутренняя структура.
Талант - это обостренное чувство формы (как таковое, чувство формы, в принципе, свойственно всем, но у художника - обострено в энное количество раз). Работает оно исключительно подсознательно, - поэту остается лишь контролировать его культурным слоем, какой он смог накопить. Чувство формы – это натура поэта. Эта глубинность делает стихи и автора единым целым. Тут нет места технологии – порождению рациональности.
К. Кедров считает себя продолжателем поэтов Серебряного века, новаторов формы, - дай Бог. Но, в принципе, - возможно ли такое? При условии уникальности каждого крупного поэтического явления. Продолжательство нашего гостя мне видится в рационалистском подходе к творчеству.
Литературная среда начала прошлого века была очень культурной. Почти все литераторы владели иностранными языками и европейскую литературу знали, как свою собственную, и активно с ней работали. Заимствования были неизбежны и, возможно, необходимы. Богатство форм – по этой или иной причине - налицо. Но далеко не всё было продуктивным. Символисты, на мой взгляд, оказались как теоретики гораздо интересней, чем как поэты. Недаром, в конце концов, Андрей Белый признался, что, на самом деле, нет символизма и прочих измов, а есть нечто большее… К тому же срабатывал, что называется, человеческий фактор: самоутвердиться любой ценой – выдать себя за новатора (за счет разрушения), надеть желтую кофту и так далее. Нынешнее изобретательство, на мой взгляд, происходит из этой же области. Поэзия, к сожалению, не защищена от нашего лукавства… Интересно, есть ли соотношение авангарда с традицией? Авангард как течение всегда сопутствует традиции, идущей своим путем. А соотношение, на мой взгляд, такое: собака лает, а караван идет…
И последнее. Яркая сентенция К. Кедрова «поэзия – вершина жизни» , если в нее хоть немного вдуматься, распадается. Без поэзии, то есть без вершины, живут тысячи людей и – ничего… Наверное, вершина жизни, эмпирически, в чем-то другом. Думаю, о поэзии нужно говорить в другой плоскости, бытийной, и не только… «Когда человек в искусстве, его нет в жизни» - так высказался М. М. Бахтин.
А с сутью того, что хотел сказать К. Кедров, – о значимости поэзии – конечно, я согласна: мир без нее не существовал бы. Именно потому, что поэзия – онтологическое действо.
Отклик на статью Николая Гуданца «Просто и гладко»
Статья Николая Гуданца «Просто и гладко» опубликована в альманахе давно (номер 11, 2007), прочитана мной и того раньше. Тогда и сложилось о ней суждение. Сейчас оно присоединилось к отклику на семинар как-то естественно – и вот почему: у статьи и семинара есть общая черта – отсутствие подлинности. Вторая часть заголовка статьи: полемические заметки на полях стихотворения «Анчар». Полемизировать не о чем – нет главной оси для разногласий. Есть несогласие – со всеми разделами статьи. Сразу оговорюсь, что к поэтическому творчеству Николая Гуданца у меня полнейшее уважение – он хороший поэт. Почему им написана работа, вызывающая протест, не имею представления, – авторские пути неисповедимы…
Первое. Анализ стихотворения Пушкина «Анчар» . Сделан он демагогически, с эстетической глухотой. Старательный разбор стиха обернулся въедливым выхолащиванием. В оценке лишь одного образа «день зноя» согласилась бы я с Н. Гуданцом, но Пушкин вовремя (во втором издании) поменял его на «день гнева» - чего тут копья ломать?
Демагогия анализа обусловлена, на мой взгляд, излишне рационалистским подходом, - живая ткань стиха умертвлена и анатомируется скальпелем. Читая статью, я заново пережила это стихотворение и вспомнила, какое яркое впечатление произвели на меня в детстве (и – на всю жизнь) как раз те строки, которые более всего изруганы Н. Гуданцом. «Послал к Анчару властным взглядом». Именно иррациональная часть образа (расстояние взгляда) создает пространство и действует эмоционально. Попробовала я подвигать слова, поискать новые ходы – образ рушится. И я оценила его цельность и экономичность.
Крепко досталось Пушкину от Гуданца и за «песок горючий» - тут и бессмыслица, и невнятица. А это всего лишь устойчивое словосочетание, гуляющее в языке, – есть оно у В. Жуковского, есть и в фольклоре (бел-горюч-камень).
Второе. Удивляясь, с какой самоуверенной отмычкой топчется автор по биографии Пушкина, настораживаясь нагнетанием негатива и спотыкаясь об авторские противоречия, я все время задавалась вопросом: чего хочет Гуданец от Пушкина? Очень уж старается он убедить нас – или себя – в психической неполноценности поэта. Когда дело дошло до паранойи, я подумала: дочитаю статью до конца: интересно, нет ли у Пушкина еще коровьего бешенства? Столько брезгливости вложил автор в свой опус, что, думаю, убеждал он, прежде всего, сам себя, борясь с идеальным (мифологичным) образом Пушкина, заложенным школой. Чтобы придти к тому выводу, к которому автор пришел в конце статьи, то есть антропологическому, - не надо бороться с Пушкиным, надо поработать над самим собой – только и всего. А Пушкин – что ж, конечно, он живой человек, со всей сложностью натуры, причем, значительно сложнее множества людей – со своим огромным талантом. Антропологический подход к творчеству и творцу – дело не новое. Насколько мне помнится, А. Я. Гуревич утверждал, что истоки его – в работах М. М. Бахтина. Но каждый приходит к этому итогу, очевидно, в свое время – ничего не поделаешь…
Третье. Так же обстоятельно Н. Гуданец борется и с пушкинистами. На мой взгляд, все работы о Пушкине, так тщательно проанализированные автором статьи, – вчерашний день. Но дело вкуса – нравится Н. Гуданцу вникать в такого рода домыслы – пусть вникает. Самое же грустное здесь в том, что Н. Гуданец стоит с этими пушкинистами на одной доске: они возводят небылицу на Пушкина с одной стороны, а наш пушкинист – с другой.
Четвертое. К серьезной мысли подходит автор статьи там, где говорит о концепции поэта. Если перевести лексический багаж пушкинской поры на современный язык, - Пушкин чувствовал онтологическую сущность искусства.
И в этом его глубина. Думаю, стал он «нашим всё» потому, что основательно подвинул отправную авторскую точку (как и Шекспир) в сторону адекватного, реалистического мировосприятия. Как сложилась его художническая уверенность в своей правоте, благодаря или вопреки тогдашнему пониманию вещей, насколько он был одинок в этом – тема для исследования, на которую стоило бы затратить столько сил и времени, сколько потребовалось на статью «Просто и гладко».
Пытаюсь определить, какими мотивами вызвана статья (понимаю, что упрощаю процесс)?. Пересмотреть классика – естественное дело, тем более, что наслоилось на его фигуру слишком много несусветного. Но, возможно, в порыве максимализма автор «переплюнул» сам себя, когда «наговоришь много лишнего». Возможно, хотелось идти в ногу с теми, для кого «Пушкин – наше ничто»? Не знаю. С этим пусть Н. Гуданец разбирается сам. В заключение беру цитату В. Ходасевича из статьи Н. Гуданца: «Чтобы понять писателя, надо его правильно прочесть». Ох, и трудное же это дело – правильно прочесть: довлеет над нами нечто…
|
