Кришна говорил Арджуне, что каждый должен заниматься своим делом.
– А уж если не может, то пусть не занимается, а главное, чтобы не занимался чужим делом. Отсюда – помните, знаменитая строфа: «Лучше плохо сделать свое дело, чем хорошо чужое».
Скажите, как узнать свое дело?
– А что-нибудь попроще не можете спросить? Откуда я знаю? Если бы я это знал, то был бы совсем не такой, как я есть. Но все равно, я думаю… тут, конечно. Но главное, чтобы человек расширил свою европеистическую точку зрения, что то дело или не то, это всегда обнаруживает только успех, что конечно, вульгарно.
В чем ваше дело?
– Знаете, честно – совершенно не в состоянии ответить на этот вопрос. Ответ может прийти просто как какая-то неожи-данная удача в мышлении. Потому что просто вот так … В чем мое дело? Поскольку я всю жизнь – Бог и Люда [жена М.П.] свидетели – я непрерывно чем-то занимаюсь, то можно было даже огрубить – мое дело в том, чем я всегда и в данный момент занимаюсь, вчера и всегда.
Ну если вы беспрерывно чем-то занимаетесь…
– Знаете, вот это, я думаю… Вы сейчас меня спрашиваете по Бхагавадгите, да? Я вам отвечаю: вот это, я думаю, не столько реализация своего дела, сколько реализация собственной природы, свабхава.
Получается, что у кого-то получается, а у кого-то не получается.
– Да.
Самому ему этого не узнать?
– Нет, «получается или не получается» – узнать, да. Банкир не банкротится, а наоборот – богатеет изо дня в день. И он может сказать: видите, раз все так идет хорошо, значит это мое дело. Но это очень узкая, неинтересная позиция. Для этой позиции не нужно читать Бхагавадгиту, нет…
А какая же – интересная позиция?
– Любая интересная позиция, милый Робертс (Роберт Яновский, оператор), любая интересная позиция всегда переходит из одной позиции в другую. Но есть еще одна возможность. Не занимать никакую позицию. Но эта возможность дана только великим йогам и бодхисатвам.
А какова ваша позиция?
– Жалкая. Это позиция непрерывно прерываемых попыток что-то увидеть и понять. И она же прерывается длительными периодами полного непонимания и… авидья (невежество, незнание – снскрт.). Все запомните это слово – авидья.
Александр Моисеевич, когда Йосселиани с вами разговаривал в Париже…
– На кладбище… – Когда мы с Йосселиани говорили в Париже и пытались безуспешно говорить о смерти.
А можно успешно говорить о смерти?
– О, конечно!
Объясните.
– Конечно можно, потому что есть знатоки смерти. Или люди, у которых есть интуиция относительно смерти. Я думаю, что ни я, ни Отар к этой категории не относятся. Мы – люди жизни, в которой мы тоже ... не понимаем.
Но ведь знание смерти как бы отражает, только предвидит момент смерти?
– Нет! Знать, что ты из себя скажешь в момент смерти, когда бы он ни пришел. Предвидеть момент – ну это вообще… это полдела. Это тоже неплохо, чтобы собраться на смерть.
Но что значит – «знать»? Если вы говорите, что это «знать, что ты скажешь в момент смерти», это же не интуиция, это особое знание.
– Это особое знание. Оно может быть дано интуицией, но в общем это… Это редкость. Нет, ну я все время стараюсь сказать это на нашем, нормальном, европейском языке…
А вы не знаете, что вы скажете в момент смерти?
– Нет, не подготовлен. Ну, примерно… но не подготовлен. Так что с этим вопросом вам придется, боюсь, немножко подождать… Но никаких гарантий на этот счет нет.
Александр Моисеевич, а что значит «знаток жизни», в чем вы не преуспели с Йосселиани?
– Могу сказать. Но опять же, в порядке подготовки к Бхагавадгите. «Знаток жизни» – это тот прежде всего, кто смотрит на жизнь не с точки зрения жизни, хотя такая точка зрения тоже возможна.
А с какой же точки он смотрит?
– Есть много возможных точек зрения, но ни одна точка зрения ничего не даст, если она не сопровождается детачментом [detachment]. Своим собственным отстранением от того, что ты видишь, от того, что ты переживаешь и от того, что ты чувствуешь.
Но оно находится в жизни или вне жизни?
– А это уже есть разные… вот тут… она может находиться… вот с точки зрения богов может рассуждать теоретически настроенный монах или йог, но не обязательно. Может, с точки зрения самой жизни, но при том, что ты уже отделился.
А имеет ли жизнь какую-либо ценность?
– Это смотря для кого. Кто что хочет сделать. В том-то и дело. Вообще-то, для среднего человека – имеет. Как бы – таков естественный порядок вещей. Ну, имеет, но это вовсе не значит, что там в высшей йоге она не имеет. Но она как бы при любом отстраненном взгляде на нее теряет свою абсолютную ценность. Остается ценность, какая-то… да – имеет …
– Средний человек – это тот, который не достоин жизни?
– Нет, простите, такой муры ни в буддизме, ни в Бхагавдгите нет… «не достоин»... – Нет, средний человек – это человек, который кое-как может думать, но не всегда хочет. Я думаю, что средний человек лучше всего определяется через думанье.
Но он же все время имеет как бы некоторый фон мыслей, размышлений – ну вот: купить то, или посмотреть то…
– Да, разумеется, но это как бы совершенно не подконтрольно… – защитить диссертацию, стать депутатом парламента, командиром подводной лодки... Да, разумеется, это то, что называется, запомните это слово, это хорошее слово – прападжанья. «Прападжaнья» – это санскритское слово – как его переводить? – Нелепица, несуразица.
Вы помните, Декарт рассказывал, что в свои школьные годы он почитывал книжки, а потом начал путешествовать. Потом прервал, поскольку понял, что никуда от себя… что он не придет ближе к себе, разъезжая по разным странам.
– И он ограничился Голландией.
Как вы думаете, способствует ли путешествие в буддийский монастыри самопознанию?
– Я думаю, что для некоторых людей – да.
А вы не припомните какой-нибудь пример, где человек после путешествия просветлился?
– Вы знаете, это надо припомнить… нет, буквально – нет. Вообще путешествие – это не средство, это не ступень.
Александр Моисеевич, считаете ли вы, что жизнь полна страданий?
– Чья жизнь? Жизнь вообще? Нет, я не считаю. Это не вопрос моего отношения к страданию, это есть объективность.
А ваша жизнь в частности?
– А нет такой вещи отдельной, как моя жизнь… это сансара, а жизнь – это жизнь всей Вселенной.
Но мы же можем сказать – «чья-то жизнь»?
– Да, можем. Но страдание – оно как бы является космическим фактором, оно как бы подлежит каждой жизни, надлежит каждой жизни. Так что в том-то и дело, что мы можем сказать – кто-то страдает меньше, кто-то страдает больше, кто-то готов страдать, кто-то не готов к страданию. Это несерьезный разговор… это просто какие-то феномены – могут комбинироваться миллиарды комбинаций людей, чувств, ситуаций… У кого больше… в общем, это есть некоторая объективность.
А вы – человек, который страдает больше или меньше ?
– С моей точки зрения? Ну, конечно, меньше.
А залог этого вашего успеха ?..
– Я думаю, в значительной степени – случай.
Александр Моисеевич, странно, что вы отказываетесь упомянуть какой-либо конкретный случай.
– По-моему, я уж столько надоел описанием конкретных случаев из моей жизни, когда они приходят в голову…
А сейчас они не приходят?… То есть сейчас нет случаев? Кажется, что вы хотите занять некоторую вот такую трансцендентальную позицию, из которой вы можете никого не осуждать, ничего не принимать… Ну… – что вы как бы участвуете, а на самом деле…
– На самом деле я гораздо больше тем или иным образом участвую, чем притворяюсь, что участвую. Нет, я вам сейчас серьезно говорю, потому что… А кроме того, вы же сами это прекрасно знаете, что притворяешься, притворяешься, а вот очень легко можешь этим и стать. Вообще, само слово «притворство» – оно здесь… оно может быть очень интересным… (про свою спину) – Ну вот, как тебе это понравится, а? Мерзость какая, болит опять…
Когда вы сказали, что не нужно думать о спине, я подумал – а здесь какая цепь просматривается? – между размышлением и тем, что происходит?..
– Я думаю, тут нет связи, это одно и то же. Это всегда вместе.
Ну как же? Тогда недумание есть некоторое предположение результата.
– Недумание имеет бесконечно больше форм и разновидностей, чем думание.
А какое недумание вам дается лучше всего?
– Ну, это недумание… как бы неумение думать о самом важном и интересном – и неумение контролировать свое мышление при думании, неумение направлять свое мышление… вот это на самом деле есть недумание.
То есть вы направляете свои мысли?
– Плохо. И это переходит в недумание. Думание переходит в недумание. Теряется нить, теряется управление, теряется направление.
Ну это уже оценочное…
– Нет, это как бы оценка… Когда мы говорим «оценочное», то предполагается, что производится оценка с точки зрения чего-то другого. Например, успеха там, счастья… Или, там… благочестия, справедливости. Это не оценочно. Поэтому, говоря так о думании, надо прежде всего стоять на точке зрения самого думания. Думание нужно прежде всего для самого себя, а не для того, чтобы ты что-нибудь из этого получал..
Ну как же, вы сказали, что если вы не будете думать о спине, будет лучше?..
– Нет, я думаю, что будет лучше для думания. Потому что объект ерундовский и недостойный думания.
Но если так, то получается, что есть очень много объектов думания, которые мы не в состоянии выбрать, скажем… ощущение боли.
– Вот иногда на боли надо сосредотачиваться, или есть такие разновидности мыслительной практики…
Я не понимаю. Когда вы сегодня оступились, вы же не выбирали думать о боли в спине. Вы просто…
– Я бы сказал так, вы знаете… я …вот вы мне сейчас задаете вопрос, апеллируя в общем-то к моему сознанию. Или я бы сказал даже больше – к моей памяти.
– «Вот вы выбрали?» Я отвечаю категорически – «Нет». Но в то же время может существовать какая-то другая позиция, объективная, и, конечно, гораздо более высокая, чем моя, в иерархии позиций в отношении мышления, из позиции которой (когда он просто, дурак, не знает) на самом деле он выбрал. Поэтому в чисто субъективном плане я не выбирал, а в объективном – я не знаю.
А что дает этот объективный план, если?..
– Объективный план – это план, не имеющий отношения к вашему данному состоянию, к вашему данному времени и, прежде всего, к предмету, который является как бы предметом, связанным с вами. Объективность вообще – это чисто условный термин.
А как же этот объективный план появляется? Это же чистое допущение.
– О! Вот, милый Улдис, вы безусловно правы. Вообще разделение на объективное и субъективное – это одна из возможных позиций, связанных с допущением. Ну вот, скажем, человек, допустим, беседует с мудрецом или великим йогом, и тот говорит: «Вот, зачем ты сюда пришел?» Он говорит, ты знаешь, мне уже исполнилось 17 лет, настало время мне жениться. И я сюда пришел, чтобы посмотреть вокруг, что в этом месте происходит, найти хорошую жену из хорошей семьи и жениться. И тот говорит: «Ну, ладно, говорит, иди и ищи!» А в это время проходит мимо другой великий мудрец и говорит: «А, ты здесь с кем-то разговаривал». – «Да», – тот говорит, – «очень приятный молодой человек, но только ни хрена не понимает ни в чем. Я его спросил: зачем ты сюда пришел? Тот сказал – пришел жениться, мне пора жениться и дом свой вывести. Но я его слушаю и думаю: ну дурак, дурак, дурак… – совсем ничего не знает! – совсем не знает, зачем он сюда пришел. А пришел он сюда, чтобы бросить и семью и дом, и жену и детей, и стать великим лесным отшельником. А он все как дурак повторяет …»
Вот мы можем считать условно – то есть с точки позиции знания (а знание у этого мудреца) – что его позиция более объективна, чем позиция молодого человека в вопросе о том, зачем он сюда пришел. Почему? Потому, что он знает, а молодой человек – нет. Но тут может пройти еще один отшельник, который скажет – что же ты, такое несчастье произошло с этим молодым человеком! Да, вот только что разговаривал. Он будет великим отшельником. – «Да», – говорит, вздохнув, третий отшельник, – «только вы, мои друзья, многого не знаете. Страшное горе он всем принесет. Станет он великим отшельником, великим из великих, самым великим, и настолько велика будет его слава, настолько велика будет его мудрость, что все мужчины этого района станут отшельниками, бросят свои семьи, земля превратится в море нищеты и страдания, а тут конечно соседний царь – что он – дурак? – воинов нет, есть одни отшельники – тут же громит это царство, всех детей уводит в рабство, всех мужчин уничтожает, и имя этого царства, в котором мы с вами еще беседуем, будет предано забвению.
Александр Моисеевич, а какой вывод из этого рассказа?
– А нет, вывод очень простой. По сравнению с точкой зрения уже второго, эта точка зрения тоже более объективна. Я сейчас не хочу уходить от текста. Очень часто точка зрения, но не всегда, зависит не только от абстрактного различия позиций, но и от уровня знания говорящего.
Это очень хороший рассказ. Я спрашиваю о выводе. Потому что этот рассказ нам подсказывает, что мы даже по отношению к какой-то философской концепции можем прийти и сказать: но это же тут уровень каких-то допущений, и есть уровень, о котором может прийти второй мудрец и сказать – ну-у … И может прийти еще и третий.
– Понимаете, сейчас мы говорили о жизни, в том то и дело, тут надо разделять. К ней можно прилагать какие-то концепции. Разговор ведь идет, что будет с парнем, что будет с нами, и так далее… Но совершенно другое положение возникает, когда мужи и юноши и дамы и девушки начинают уже беседовать о каких-то вещах… Ну вот лучше всего, это мне сейчас нравится… – знаете, как физики договорились называть эти вещи? – Платоническими. И вот тут конечно, в конце концов все сводится к допущениям, каждое из которых имеет смысл с определенной позиции. Но все-таки поскольку как и в жизни наука делается раз-ными мышлениями, здесь возможно… это уже профессиональная задача, задача каж-дой профессии – выйти за пределы самого себя с одной стороны, а с другой стороны сосредоточиться на самом себе, иначе ни хрена не получится, если не сосредоточиться, а если не выйдешь, то ничего интересного не придумаешь. Это я говорю именно о научных концепциях и философских.
Но я на самом деле – о жизни …
– Никакой принципиальной разницы здесь нет. Абсолютно. – В конце концов ведь и события событий и мысли событий – события, и разговор о событии – событие. Но с другой стороны, каждый из этих трех… а можно там еще… – можно сказать: и чувство по поводу события – тоже событие, но вот тогда, когда что-то манифестируется так, что мы можем слушать... – скажем, мысль мы не можем слушать, мы ее можем мыслить, это сложно – вот когда мы можем уже ее слушать и когда вообще там это манифестируется, то тут, конечно, может возникнуть разговор и в этом разговоре всегда, кажется, очень интересно выделить – я думаю, это в основном просто для умения, для культуры, это не по существу, но это прежде всего необходимо для… ну я даже сказал бы – для самого разговора. Нужно всегда как бы не только исходить из предмета самого разговора, но и из того, как мы можем о нем поговорить. Вы понимаете, да?… – а так здесь не получится. То же самое, любой лектор должен исходить не только из предмета лекции, но он говорит, его слуша-ют, а как это выйдет или не выйдет… Вот это очень важный такой, показательный… я думаю, один из самых известных вам случа-ев. Потому что для некоторых лекторов это страшная проблема. Ну, черт, ну все пони-маю – от начала до конца, но ни ... не получается. Три статьи опубликовал по этому поводу... И то же самое, между про-чим, это постоянно, как на студента: «Это я точно знаю, вот сейчас я изложу»... И никакого эффекта нету. Никакого... И вот даже все эти примитивные примеры, но в то же время я бы сказал так: излагающий истину… или так: излагающий факты не мо-жет знать какой-то другой уровень истины или факта… Ну вот я вам, скажем, приведу самый примитивный пример. Это – как пример он примитивный, но он уводит в такие джунгли возможностей мышления и разговора…
Я не знаю, говорил ли об этом Платон, просто потому, что я безобразно плохо знаю Платона. Но я думаю, что эта схема… я почти что уверен, что о чем-то подобном он говорил. Но если разговор идет о… диалог, допустим… – если диалог идет о благочес-тии, скажем, как в Евтифроне. Там два собеседника. Одного в скором времени приговорят к смерти, а второй... вот тоже сахар сыночек – на своего попашу подает в суд за убийство. Помните, да, Евтифрона?… И конечно, Сократ считает необходимым изложить – очень коротко – свою точку зрения. Потому что его точка зрения (Сократ считает) – это точка зрения благочестия. То есть даже если формально Евтифрон прав и его отец вообще бандит и убийца, каким, очевидно, папаша в общем-то и был, нормальный домохозяин – североиндийский, греческий, малоазийский, ну… мужик такой. Тут у беседы есть еще один, первый уровень беседы, когда Сократ говорит – да, может быть, с какой-то позиции, ты вот, подавая в суд на отца – раз отец убийца, то по справедливости убийцу надо наказать. Но с другой стороны это перевешивается в дурную сторону тем, что ты подаешь в суд на отца. Ничего себе благочестие!.. – сыночек, ..., на папу в суд подает! Папа твой может и убить, но это не твое дело и это не есть благочестие.
Хорошо, но в то же время… – поэтому я начал с Платона, хотя я Платона знаю очень плохо… – но в то же время, значит, тема беседы – благочестие. Возникает вопрос: с точки зрения благочестия, вот примитивно... мы могли бы сказать, что благочестие это то, что нравится, что угодно богам, то есть как бы разговор религиозный, да? И вот тут мы можем спросить, поскольку мы начали с разговора вообще о каком бы то ни было предмете, что разговор о предмете может иметь значение не только для говорящих, но и для предмета, что, скажем, разговор о любых материях, скажем, о Вселенной, есть ли у Вселенной начало и конец? – Будда говорил, что это нехороший разговор. Бездельный. По одной причине: если у тебя есть какие-то конкретные сведения, изложи! А так в общем-то не только ты, но ведь и даже я не знаю. Так что же об этом будем говорить? Но, допустим, что мы как бы переходим на уровень конкретных сведений. И вот тогда, конечно, разговор о предмете мы можем предполо-жить – будь то спасение души, или судьба мира, или там что угодно другое. Мы можем предположить, что он может иметь значение для предмета. Что он каким-то образом может быть событием, как-то связанным с событием, о котором мы говорим.
И вот тут начинается практически бесконечный разговор на эту тему. Это разговор действительно нескончаемый. Ну, скажем, сидят два человека, беседуют о делах – как что лучше купить, как что лучше продать. Ну, скажем, делятся своими знаниями. Это хорошо. Но тут возможен… вот тут уже начинается, да, какая-то серия, бесконечная серия возможностей точек зрения. Все просто – о деньгах говорят: слушай, нам надо вот это продать, а вот тот дом купить. И вот они думают, думают, нормальный деловой разговор, какие идут вот уже тысяч восемь, девять… кто знает? Или там разговор, на ком жениться, на ком не жениться. И вот эта вся нормальность кончается в тот момент, когда один из собеседников – я уже буду конкретизировать – когда один из собеседников говорит: слушайте, мы тут спорим, рассуждаем, время теряем, а ведь есть какая-то объективность, которой все известно – как лучше, и вообще известно, что есть, а чего нет. Вот вопрос – покупать дом или нет? Но ты знаешь: так это уже в данном случае все равно – идет ли речь о доме, о войне или о гибели человечества. Но только возникает… я так называю новую цену, что есть какое-то знание. И это знание …его называют объективностью чисто условно. Ты можешь его назвать чем угодно. Вот что уже есть что-то. Говоришь ты или не говоришь, а оно есть. Тогда выступает третий собеседник, вмешивается – предполагается, что к этому времени они еще не успели вдребезги напиться и еще способны быть внимательными друг к другу – и третий собеседник говорит: ребята, хорошо, я иду на это допущение какой-то объективности, объективного знания. Я иду, но я хочу идти дальше! – а может быть сам наш разговор является следствием этой объективности, что она его каким-то нам неизвестным образом проявила, а потом является четвертый собеседник, который не то, что в этот вечер, а уже два дня ничего не пил. И говорит: да, но есть же еще одна возможность – я нисколько не отрицаю этого – мы говорим, что это вот под воздействием этой объективности, да? А что объективность есть под тем, что мы говорим, и что объектив-ность включает в себя все наши субъектив-ности, наши мысли и разговоры.
И вот тут возможны такие разные точки зрения, каждой из которых может соответствовать определенное знание. И собственно я думаю – вот когда, очень редко, я иногда читаю современные полемики – и эпистемологического характера, что обычно не очень интересно, и онтологического, то они интересны на самом деле только тогда, когда участвующие в разговоре или в полемике хотят осознать… ну это то, что я называю – хотят отрефлексировать свое мышление как определенную позицию, которая не единственная, а соотносимая с другими позициями.
Александр Моисеевич, вернемся к молодому человеку. К тому несчастному, который пришел за женой…
– Как же несчастный, он же счастливый наоборот…
…а потом оказался великим аскетом. Так вот, получается, что он и был средним человеком, который должен что-то сделать.
– Одну секунду, это только тогда, если мы примем, что есть еще позиция. Вот то, что вы сказали, это описание позиции.
Получается, что смысл его посту-пок будет иметь лишь тогда, когда над этим поступком или рядом с ним находится еще позиция размышления над этим. Иначе любой его поступок будет бессмыслен.
– Ну-ну-ну-ну… Немножко спина болит, а то бы я встал и его (У. Тиронса – то есть) поцеловал. Ну прекрасно сформулировано!… Слушайте, и это не самая высокая позиция, вы понимаете, да? Это начало, по существу. Это позиция, которую я называю условно… – позиция элементарной рефлексии.
Мы могли бы поговорить, что означает смысл жизни в этой прекрасной формулировке?..
– А это как … В том-то и дело … – а это как для кого и с какой точки зрения. Потому что – пожалуйста… Проходят две с половиной тысячи лет. Вы раскрываете книжку по индийской философии. И вот был тогда еще великий гений – и называете имя этого юноши. Это было тогда-то и тогда-то... Понимаете, это уже будет историко-философская позиция. Собственно поэтому-то и остается какой-то смысл понятия объективного и субъективного. Потому что оно нам просто помогает конкретизировать позицию. Такого высшего смысла оно не имеет. Ну, скажем, сказать: а это чистая объективность. А что такое – чистая объективность? Вот понимаете, и вот тут важно для этого юноши, да, уже для него ну как бы… двигаться от уровня к уровню. Вот от одной позиции к другой. Так сказать, не рассчитывать на внезапное озарение, понимаете? Вот это очень интересный момент: оно тоже может наступить, для кого-то другого или для него в другое время и в другом месте. Но когда ты думаешь о том, что ты сейчас делаешь, тут, конечно, надо начинать – да, первая позиция. Ну так, она складывается из желания жениться, уже взрослый мальчик, нужна ему какая-то женщина, далее, желание матери и отца, чтобы он женился, это совсем другое. Это там совсем другое – семья, социальное положение, это все складывается… неинтересно всегда, неинтересно – в какую-то пусть профаническую, но в позицию. То есть, он в каком-то смысле… да он и сказал: пора жениться. Да и отец считает, и мать… Об этом можно рассказать.
То есть, строго говоря, когда мы говорим о позиции, это то, о чем уже можно рассказать. То есть это нечто манифестированное. Но он не знал другого уровня себя, и своего поведения, и своей жизни, требующего другого знания и другой позиции. И вот тут оказывается, что мыслить – включая свое наличное мышление, рефлексию... но, конечно, на рефлексии долго не продержишься, надо уже уходить в какие-то другие позиции, реальность которых в отношении действительного положения дел всегда сомнительна. Они многозначны. И вот эта многозначность – это уже есть нечто чисто человеческое. То есть вот это то, что выражается в одной из омерзительных и вульгарных фраз – их есть набор, кстати, набор очень небольшой: а теперь давайте разберемся! А вот ты спроси себя, рыло (это я полемизирую с говорящим): а как ты сможешь в этом разобраться, когда ты еще не отрефлексировал себя самого?… То есть «философ жизни», если есть такое выражение глупое – должен быть, если уж он все-таки «философ жизни» – он должен быть особенно осторожен. Он должен прежде всего стремиться к пониманию – это еще не знание – того, что его собственная ситуация никак не может свестись, редуцироваться к… – ну, это будет позиция рассмотрения. Тогда ты вообще ничего не узнаешь. То есть самая примитивная экзистенция для своего осмысления требует по крайней мере двух или трех позиций, а не только моей. Вот я прочел одну книжку, где это гениально показано. Где человек… – нет, я его, автора, средним человеком категорически назвать не могу. Но вот опять, задним числом… то есть у меня уже создается впечатление, что это гениальный писатель. Но это неважно. Описывая как бы свою жизнь, он все время описывает какую-то позицию. Элементарную. Совершенно элементарную. И в то же время он оставляет место для рефлексии. Он не исключает ее, как делает 99 процентов средних людей. Но он уже для нее оставил место. О ком я говорю? – Жан Жене.
Я даже хотел написать такое маленькое эссе, но не написал. «Неудачный день Жана Жене»... – Взять две страницы… – ну, какая была простая идея! – необходимо было достать ну, не знаю, хоть десять песет, поесть чуть-чуть, чуть-чуть выпить... Но, по-видимому, джентльменов в этом месте с таким же составом мышления было немало. И так получилось, что день окончился вот… плохо. То есть, казалось бы, чего проще?… И вы знаете, с кем интересно такие эпизоды сравнивать, знаете, с каким писателем, по контрасту?… – Которого очень тянуло о таких людях писать. С Максимом Горьким. И вот я думаю, что каждому учителю, если он не полное говно, необходимо создать такое настроение в аудитории, чтобы человек, студент постепенно понимал, что его не просто учат, а дают какое-то пространство для мышления вообще. Что без этого никакого реального научения быть не может.
В противном случае его мышление останется девственно нетронутым.
Я это называю «мыслительная пропедевтика» – она совершенно необходима.
|
