 Православные родители мои в делах веры были более индифферентны (тогда была такая мода) и моему религиозному воспитанию сознательно не уделяли ни малейшего внимания. «Вырастет, сам решит, за кем следовать!» - отвечала моя мать известному в Режице отцу Евстратию Рушанову, венчавшему моих родителей и после моего рождения неоднократно указывавшему и отцу, и матери на их пренебрежение к своим религиозным обязанностям, в том числе и к моему церковному воспитанию.
Именно такое отношение моих родителей, особенно матери к моему религиозному воспитанию, ставшему для меня своего рода «запретным плодом», естественно обостряло мое любопытство ко всему, что связано было с верой, потустороннем миром, мистикой.
Именно поэтому во все свои «режицкие дни» (а это были те недели, которые я с матерью проводил в доме ее отца, адвоката), я предпочитал общаться с хозяевами, проживавшими в соседнем доме прославленной на весь уезд благочестивой вдовой Анной Петровной Воробьевой, которая денно и нощно молилась перед огромным, во всю стену иконостасом, поминая всех тех окрестных жителей, которые за молитву богато одаривали ее съестными припасами.
Однако не она стала моей вероучительницей и наставницей, а Анна Савельевна Васильева, бывшая прислужница, ныне домоправительница, прижившая от покойного хозяина дочку, Муську, которая также принимала участие в моем приобщении к делам веры. У хозяев было куда занятней, чем в чопорном доме дедушки. Я с Анной Савельевной ходил на речку полоскать белье, полол грядки, закладывал в закрома картошку, вместе с ней приговаривал: «Мышка, мышка, грызи камень!», укладывая этот камень тут же рядом, или приучал курицу «пильновать дом», обнося ее трижды вокруг ножки стула. Но самое главное, это молитвы, которые мы вместе совершали перед иконами, к большому соблазну дедушкиной прислуги, которая спешила об этом сообщить моей матери. Но к этому событию мать относилась индифферентно, никаких препятствий мне и в этом деле не чинила. Одна беда: Анна Савельевна не знала наизусть «Верую», и как только дело доходило до этого сложного текста, мы призывали на помощь Анну Петровну. Но и сведений Анны Савельевны было достаточно, чтобы я еще в дошкольные годы хорошо усвоил молитвы «Отче наш», «Царю небесный», «Пресвятая Троица», «Достойно есть», «Богородица». Правда, не каждое слово я сразу воспринимал правильно. Долго я не понимал, что речь идет не о «усяпетой», а «всепетой» Богородице. Некоторые молитвы впоследствии на уроках Закона Божьего в школе приходилось переучивать, вместо «обрадованной Марии» обращаться к «Благодатной», «славнейшую воистину серафим» переиначивать на «без сравнения», а когда позднее я начал учить в школе православные молитвы и в летние каникулярные режецкие недели щеголять своими новыми познаниями в области молитв, то и здесь не все оказывалось «ко двору». Так молитву перед учением, а именно слова «человеколюбче» мои режицкие учителя оценили как по-еврейски звучащее, сходное по мнению Муськи со словом «любчик», тогда как, по ее мнению, Господа Бога достойно именовать только словом «человеколюбец».
Режицкие староверские моленные находились далеко от нашего дома, и я ни в одной из них так и не побывал. Но в Режицкий православный собор Анна Савельевна меня важивала неоднократно, за что неизменно получала выговор от Анны Петровны. Оказывалось, по мнению староверов что таким «ойкуменистам», путешествующим по разным храмам придется и на том свете «попутешествовать». Если мне не удалось побывать в староверском храме, то с наставниками однажды пришлось встретиться, причем не совсем при обычном для староверов богоугодном деле: я читал Анне Савельевне толстовские сказки! Критику духовного сословия моя слушательница оценила положительно, за что заслужила замечание Анны Петровны: «Аннука, не богохульствуй!» А наставники встретили мои книги сверхкритично: «Ведь там правды нет вот ни столечки!» – указал мне мизинцем один из наставников.
Приобретенные в Режице сведения и навыки неоднократно расширялись в последние летние месяцы пребывания в латгальских деревнях, в которых я с отцом и матерью проводил все летние месяцы с 1921 по 1934 год, когда мой отец землемер разбивал в Режицком уезде деревни на хутора. Я с благосклонного разрешения матери принимал самое активное участие в той жизни, которая бурлила вокруг меня, в уборке сена, в огородничестве, а самое главное в выпасе скота. Скот пасли сообща, а в качестве пастухов чуть ли не вся деревенская ребятня, я в том числе. Чего только мы не вытворяли на полях и лугах, где паслась скотина. Строили шалаши, устраивали «свадьбы», собирали, варили на кострах кизляки (маслята). Мамаша моя однажды дала девочкам что постарше рису и молока, чтобы на кострах сварили мне суп. Как это они там делали, я не знаю, а кормили они меня, приговаривая: «Ешь, ешь, Боренька! Вот уже боженька тебе язычок отрежет за то, что ты в пост молоко трескал!» (А был Петров пост). Я плакал и отбрыкивался от супа. Не помню, что с ним тогда сталось.
Пост для русского человека очень важный религиозный подвиг. Помню, как мне на немалое удивление, та же Анна Савельевна готовилась к Пасхе. Для творожной Пасхи надо было закупить творога и сметаны. И чтобы все было свежее. Так вот перед покупкой Анна Савельевна брала в рот творог и сметану, оценивала их качество и тут же выплевывала, чтобы не оскоромиться.
Пост строго соблюдался и приезжими в Латвию «польскими» батраками (на самом деле это были белорусы). На обед батракам в латышских усадьбах обычно давали вареную картошку с соусом из копченой свинины со снятым молоком. Так в Петров пост батрачки выходили в огород, нащипывали жменю перьев лука, крошили, ели с водой, солью и черным хлебом, и тем «сыты бывали». Не забуду также, как в Петров пост мне пришлось с румынским фольклористом Маринеску, исследователем фольклора румынских староверов, привезти сливочный торт в дни Петрова поста Ивану Никифоровичу Заволоко. На мой недоуменный вопрос, что же делать с тортом, Заволоко примирительно отвечал: «Оставьте! Мои внуки ни в Бога, ни в черта не веруют, – слопают». Оригинальное же решение проблемы в те же дни предложил нам с Маринеску собиратель русского фольклора в Латвии Иван Дмитриевич Фридрих. Нас он угощал скоромным, сам же с женой ели только постное.
Но со староверским наставником мне пришлось еще раз встретиться в несколько необычных условиях. Годы мои приближались к периоду школьных лет, и мамаша моя решила испробовать, как я себя буду чувствовать в школе; договорилась со своей подругой, впоследствии известной и заслуженной учительницей Леночкой Толстопятовой, чтобы я пришел в школу посидеть на каком-нибудь уроке в первом классе. Это был урок староверского Закона Божия. Старенький слепенький наставник сидел и что-то невнятно читал по потрепанной рукописной книжонке. А мальчишки бегали по классу, играли в пятнашки... Больше я в Режицкую школу не пошел. Может быть именно поэтому, чтобы окончательно не отбить у меня охоту к учению, в Риге я был определен в... немецкий детский сад при Лютершуле (школе Лютера). Мамаша должна была дать подписку, что она и охотно сделала, что не будет возражать против моего воспитания в протестантском духе. Впрочем, как могу теперь судить, это «воспитание» в протестантском духе» сводилось всего-навсего к тому, что во время завтрака дежурный обходил всех с тарелочкой и каждый должен был отрезать кусочек от своего бутерброда или булочки (для кошки). Только теперь, вспоминая прошлое, я подумал, какая же кошка стала бы есть кусочки наших бутербродов и сладких булочек? Что же касается протестантского воспитания... Однажды я был приглашен на именины к своему товарищу по детскому саду Диди Клумбергу. И оказалось, что в тот же день его обе старшие сестры, типичные русские барышни, причащались и теперь по русскому обычаю принимали поздравления окружающих. Я им завидовал от всего сердца. А дома мамаша еще мои страдания усугубила замечанием: «Что ж не поздравил?» Откуда мне было знать, что так поступают верующие русские люди?
С лютеранскими пасторами в детском саду мне пришлось впервые встретиться на Рождество. Что они говорили о Рождестве Христа и говорили они о Нем что-нибудь вообще, не помню. Но то, что говорили обо мне, – запомнилось хорошо. Была ли елка, - тоже не помню, но что была Бетлейка» (ясли с фигурой родившегося младенца, Марией. Иосифом и скотом), помню хорошо. Я полез посмотреть, откуда бетлейка питается электричеством, что вызвало смех пасторов. «О! Он будет инженером!» – предрекали они мое будущее, которому не суждено было сбыться.
Второй раз живого пастора я увидел в действии, как только поступил в основную школу, русскую при частной женской гимназии Ольги Беатер. Умерла девочка из моего класса и я со всеми своими школьными товарищами принимал участие в довольно сложном ритуале похорон на Большом (тогда еще действовавшем) кладбище. Хоронил девочку немецкий лютеранский пастор и два православных священника. Причем действовали все трое по четко разработанному сценарию. За последними словами пастора сразу начинается пение православных молитв, которые в свою очередь чередуются с лютеранскими хоралами. Для меня эта была первая школа ойкуменизма.
В остальном школа оказалась пропитанной православным духом, хотя среди учениц и преобладали еврейки и русские девочки с латышскими фамилиями. Занятия ежедневно начинались довольно продолжительными молитвами с ежедневным чтением Евангелия – по субботам Евангелие читал сам преподаватель Закона Божьего в старших классах настоятель Александрийской церкви Перехвальский. В младших классах нас обучала не первой молодости дама с ярко выраженными старорежимными религиозными принципами и установками Анна Юльевна Ананьева. Утвержденная министерством программа была весьма солидной: библейские и новозаветные рассказы, символика церковного здания, утвари, церковных одеяний, богослужебные тексты и молитвы, которые изучались по особому молитвеннику, наконец, катехизис. В последнем классе основной школы в программе значилось изучение церковно-славянского языка. Но на практике оно сводилось к чтению Евангелия и переводу непонятных слов. Со всеми теми графическими и орфографическими сложностями, которыми насыщены учебники церковнославянского языка наших дней, я ознако-мился только теперь.
Монархические тенденции, господствовавшие среди большинства учителей, побуждало учеников посещать особые политически окрашенные богослужения. Так нас посылали в Христорождественский собор на панихиду по убиенному королю Югославии, на молебен о спасении и здравии увезенного большевиками генерала Кутепова. Но самое главное пост, исповедь, причащение – все оставалось для меня неосуществленной мечтой. Моя законоучительница Анна Юльевна неоднократно начинала разговор с матерью, но безуспешно. Это, однако, не мешало со временем моей матери и законоучительнице настолько подружиться, что однажды вся моя семья была приглашена на Пасху в их дом к обеду. Самое трагичное для меня было то, что ежегодно приносимые школьными товарищами входные билеты на пасхальную Заутреню оставались неиспользованными, а учительница русского языка и литературы в моих сочинениях о том, как мы проводили пасхальные каникулы (мои сочинения обычно всегда читались перед классом), к своему удивлению, находила и природу, и творожную пасху, и куличи, и крашение яиц, но самого главного того, чем Пасха отличается от всех других праздников, никак не могла отыскать.
1934 год принес радикальные изменения не только в жизнь Латвийской республики, но и в мою духовную жизнь. Почти начисто прекратились контакты со староверами, если не считать в 1939 году услышанного мною выступления И.Н. Заволоко. Началось знакомство с иными конфессиями и религиозными течениями, что было обусловлено тем, что моего отца после завершения создания латгальских хуторов перевели на другую работу кадастральное измерение усадеб в Земгале и Курляндии. «Оседлая» жизнь постоянно на одном месте. Целое лето в Иецаве, Лестене, Казданге позволяли теснее сжиться с хозяевами, проникнуться их делами и мыслями, участвовать во всех семейных праздниках хозяев конфирмациях, свадьбах... Тем более, что у одной «конфирмадки» я в летние месяцы учился латышскому и латинскому языкам, готовясь к поступлению в латышскую классическую гимназию, а у приверженцев розенкрейцеровского учения учился немецкому языку.
Лютеранство, как я с ним хорошо познакомился и в продолжительных собеседованиях с конфирмандкой Марией Краузе, впоследствии довольно известной в Риге учительницей латышского языка, а также на торжественной службе в Айзпутском древнем храме, хотя и оставило большое впечатление, но так и осталось лишь впечатлением.
Мое постоянное присутствие на уроках лютеранского Закона Божьего в латышской лютеранской гимназии было встречено и оценено по-разному. Первый пастор, с которым пришлось встретиться в V-IV классах, был рад моему присутствию и неоднократно обращался ко мне с риторическими вопросами, касающимися православия, другой же пастор все опасался, как бы его не обвинили в совращении. Сам же курс лютеранского Закона Божьего представлял из себя довольно основательный, почти вузовский курс религии. По крайней мере в V классе пастор целый год читал лекции по латышской дохристианской мифологии. В латышской гимназии был введен 1 час в неделю на православный Закон Божий, который преподавался протоиреем (впоследствии протопресвитером) наставником кафедрального Христорождественского собора Иоанном Янсоном. Он же по доброте сердечной так легко отпускал многочисленных своих учеников с урока, что в конце концов остался у него одним обучаемым. В начале урока я с учителем пел по-латышски «Царю небесный» (сам он играл на фисгармонии), затем я пересказывал возможно ближе к тексту Евангелие от Луки (таков был метод обучения).
Когда произошла смена директоров убрали либерального Лесниека, назначили директором типичного «чиновника» царского времени Гулена (сам он тоже был православным), новый директор сразу же пригрозил «навести порядок в преподавании православного Закона Божия» и пригласил для этого дела строгого отца Лисмана. Тот велел нам приобрести изданную в Сербии на русском языке Историю православной церкви, но я весь последний год обучения проболел и даже не знаю, как проходили новые «строгие» уроки православного Закона Божия.
Если лютеранство ничего нового ни привнесло в мое духовное содержание, то существенным вкладом оказалось знакомство со спиритизмом и теософией. Случилось это во время двухлетнего проживания моего семейства в каздангской усадьбе «Трули», в гостеприимной и радушной семье Гутманисов (еще долго потом моя мать обменивалась с хозяйкой рождественскими и новогодними поздравлениями). Сама хозяйка была спиритическим медиумом. Она засыпала и во сне писала письма от давно умершего пастора и писателя Юриса Нейкена. Ею исписано было уже две толстых тетради. Я как-то не интересовался ими и не прочитал написанного. Однако помню, что днажды сам покойный хозяин по радио сообщил о том, что рождается в хлеву теленок, и чтобы все шли на помощь.
Старшая дочь – сельская учительница Алиса была Теософом высокого уровня. Шел 1936 год, и все теософы ожидали 1940 года, когда предлагалось погружение Еврази-африканского материка в морскую пучину наподобие Атлантиды. Поэтому-то Рерихи поспешили уехать в Тибет, верхушка которого, как значилось в предсказаниях, останется на поверхности бушующего океана. Предсказания эти частично сбылись. Начало 40-х годов уподобились концу света для многих. Алиса Гутмане посвящала меня в тайны, знание которых было уделом лишь немногих. А именно: буквы «РМ», которые мы все наивно считали сокращенным наименованием музея Рериха, на самом деле означали инициалы Рекса Морея очередного перевоплощения Иисуса Христа, который успешно проповедывал обновление где-то в Америке и подготавливал людей к очередной мировой катастрофе. Все эти сведения, которыми я обогащался во время ежедневных собираний грибов с Алисой Гутмане, я соотносил со своими знаниями, совсем недавно почерпнутыми из буддийского катехизиса Олькота и творения Мережковского «Леонардо да Винчи», которое стала моей настольной книгой.
С католичеством я встретился поздно, только в 1939 году. Но встреча эта оказалась весьма эффектной (мне ведь уже было 18 лет). Первая встреча состоялась в Остроне Виленского округа, где учитель Валдманис, недавний соц. демократ, сосланный в отдаленную латгальскую местность и его подопечная школьная начальница местной мазпулковской организации (все в парадных формах) торжественно встречали епископа Ранцана, прибывшего на освящение только что выстроенного храма. На сей раз семейство мое жило оседло целый год в латгальской семье (отец теперь и в Латгалии производил кадастральное измерение старых усадебных хозяйств). Это был единственный пока случай, когда я был удостоен права целовать перстень католического епископа с изображением апостола Петра. Подлинное же и глубокое знакомство с католицизмом началось с 1942 года, когда мой университетский преподаватель Людмила Константиновна Круглевская перешла из православия в католичество. Слушая ее рассказы и наблюдая за практической ее религиозной деятельностью, я не переставал удивляться последовательности, героизму ее религиозного подвига. Она вставала в 5 утра, чтобы успеть на утреннюю мессу в костеле Марии Магдалины, которую совершал сам епископ Ранцан. Затем шла читать лекции в университет. В эти голодные оккупационные дни проблемы пропитания были первоочередными, но только не у Круглевской. Свои продовольственные карточки она отдавала другим, а сама питалась одним хлебным супом на сахарной свекле, что можно было получить без талонов, или тем, что оставалось на тарелках недоеденным. При этом она сетовала, что не способна повторить подвиг Франциска Ассизского, сознательно портившего пищу, чтобы преодолеть грех чревоугодия. Умерший в 20-е гг. в Петрограде от голода ребенок Круглевской не позволял ей портить пищу. Тем более, что однажды на приеме у епископа Ранцана, в Великий Четверг на закуску были поданы бутерброды с телятиной.
Война подходила к своему трагическому завершению, и все покупали продовольственные запасы. Круглевская также запаслась килограммом крупы. Но ее духовные наставники прелаты Стукель и Стрелевич советовали эти запасы ликвидировать как не соответствующие заветам Христа. Одновременно оба подтверди-ли, что сами они на такой поступок были бы не способны, но для полного совершенства он необходим.
Эвакуировалась Круглевская вместе с немцами только потому, что там, в Сибири, куда нас всех прочили местные газеты, она не смогла бы ежедневно исповедываться и приобщаться. Вместе с Круглевской каждое третье воскресенье я посещал костел Матер Долороза (Скорбящей Божьей Матери). В этот день помимо латинской мессы в капелле святого Альберта совершалось униатское богослужение. Служил Валпитер, защитивший в Ватикане диссертацию о заблуждениях староверов. Его проповеди всегда отличались рассказами о неимоверных чудесах. Я, разумеется посещал не только костел Матер Долороза. Частенько захаживал в собор святого Якова, в хоре которого пела моя бывшая одноклассница Сильвия Кюзе. Хор же исполнял Венскую классику, что само по себе было уже достопримечательностью. Однажды случилось так, что в соборе оказалось мало молящихся (были 60-е гг.), и министрант попросил меня принять участие в процессии и нести хоругвь. Я не отказался. Не всем, однако, нравилось мое частое присутствие в соборе святого Якова. Латгальские учительницы русского языка, приезжая в Ригу на курсы и совещания, пользовались возможностью помолиться в храме. И вдруг натыкались на меня. Как впоследствии рассказывала одна учительница, они не сомневались в том, что я хожу в собор, чтобы их ловить, поэтому они прятались в темных углах и за колоннами.
Круглевская ни разу не пыталась меня «совратить», понимая: ежели я уважаю все религии, для меня нет никакой надобности их менять. Что касается собственного поступка, она только раз как бы в шутку сказала, что своим духовным пастырям причиной изменения веры назвала древнеримскую мифологию, чем повергла их в недоумение.
Попытку меня «совратить» сделал мой однокурсник студент классической филологии Петерис Яковелис, который уже тогда играл на органе в матер Долороза. Окончив университет, он был послан в Дагду директором школы. Приехав туда, он у министра испросил разрешение быть по совместительству и каноником в той же Дагде. Разразившемуся скандалу не было границ, в том числе и в Университете. Потом его все же арестовали и он приобрел среди католиков ореол мученика.
Увлекаясь католицизмом, я не забывал о православии, которым теперь мог наслаждаться в полном объеме: ни мать, ни тем более отец не возражали частым посещениям церквей, а кафедральные старушки (еще до упразднения храма) гладили меня по головке, называли «паинькой», встречая меня почти каждую субботу и каждое воскресенье на одном и том же месте.
Таким моим вызывающим поведением не могли не интересоваться партийные руководители филологического факультета, но мои друзья их успокаивали тем, что я был жгучим брюнетом: «Ведь он еврей, и ходит в церковь только из чистого интереса».
|
