Первого июля 1941 года ровно в 10 часов затрезвонили колокола всех рижских церквей и освобожденные от большевиков рижане, женщины а национальных костюмах с развернутым красно-бело-красным флагом вышли встречать своих освободителей.
Шли среди них русские? Если учесть слышанные совсем недавно высказывания русских рижан о том, что "после 17 июня я по-русски не разговариваю" - не исключено и присутствие русских в этих колоннах. Но подтверждения этого положения у меня нет.
2. Первые шаги нового режима
Следуя не отмененному еще положению ульмановских времен об обязательной сельскохозяйственной практике школьников и студентов, руководство Университета собрало кучку студентов (сколько можно было в таких условиях собрать) и отвезло в Джукстскую волость. Там, на хутре зажиточного рижского учителя, мне и пришлось впервые почувствовать признаки нового режима.
Сначала хозяин привез военнопленного солдата-украинца. Тот сразу же нам рассказал: «Когда началась война, отец мне сразу же сказал: Сынок, сразу же сдавайся в плен. В первую войну я был в плену у немцев. Там нас кормили куда лучше, чем в русской армии». Я, разумеется, так и сделал. И не только я один, но и все наше подразделение. Из уст украинца непрестанно тек бурный поток антисоветских частушек преимущественно нецензурного содержания, что недвусмысленно характеризовало его отношение к бывшей советской власти.
Через неделю хозяин привез другого военнопленного, русского. Его разговоры были совершенно другими. Узнав, что я студент, мой новый собеседник немало удивился: "У нас студенты во время каникул отдыхают в санаториях, в домах отдыха". Я эти слова советского офицера вспомнил позднее, когда слушал по радио призыв Центрального комитета комсомола студентам отправляться в колхозы на уборку урожая.
На хуторе рижского учителя кормили нас неплохо. Я только мучительно переживал полное отсутствие сахара и молока, которое полностью уже теперь приходилось сдавать государству. Один только хозяин, страдавший также, как и я, бронхиальной астмой (это нас сдружило!), позволял себе по одной небольшой кружечке молока.
Когда я, снабженный курицей, килограммом сала и 25 русскими рублями, вернулся в Ригу, город уже был "юденфрей", и евреев вроде и не бывало. Ходили только различные слухи о некоторых недоразумениях, возникавших в связи с недостаточно четко разработанными идеологическими порядками выявления евреев (расоведения).
В результате же, к примеру, высокого ранга немецкому офицеру пришлось с шикарным букетом белых роз приносить свое извинение госпоже Майкапар по поводу изнасилования и убийства ее дочери, которая была сочтена за еврейку, в то время как она на самом деле было караимкой.
По улицам уже не шныряли юные люди в айзсарговских и офицерских мундирах в поисках евреев и коммунистов, только изредка можно было увидеть колонны евреев (в их рядах кое-кто из знакомых студентов), конвоиры - шуцманы полицаями в Латвии не назывались. .
Из витрин магазинов были устранены уже 1 июля выставленные вырезанные из книг и журналов портреты бывших латвийских вождей, а на рукавах шуцманов вместо красно-бело-красных повязок были зеленые. .
Был сентябрь, но занятия в университете возобновились только на технических и медицинских факультетах. Мои бывшие товарищи по университету теперь опять изменили свое общественное положение. Кое-кто из них снова превратились в военнослужащих, теперь полицейских. Самое примечательное, что возвратясь к своим новым функциям, мои бывшие товарищи не забыли обо мне, преимущественно о моей активности советского студента. Один из них, теперь очевидно ставший большим начальником, Роберт Осис, бывший адъютант командира Латвийской Армии, с ним я целый 1940/1941 учебный год просидел за одной партой, изучая вместе с девицами из Французского лицея французский язык, теперь осведомился у другого моего товарища Штейна, теперь, очевидно, его подчиненного, не следует ли напомнить Инфантьеву о его студенческой активности в советское лихолетье. И только благодаря уверениям Штейна, что Инфантьев не был никаким "сочувствующим", мой бывший приятель оставил меня в покое. Я Штейну был благодарен и эту благодарность высказал на Потсдамском судебном процесс, где Штейна судили как... адъютанта самого Арайса. (Я об этом факте узнал только на этом процессе.)
3. Религиозное возрождение
Но вернемся к I июля 1941 года. В тот памятный день экзарх Московской патриархии митрополит Сергий с крестом и в полном облачении вышел к верующим из алтаря с возгласом: "Христос воскресе!» Некоторые сочли это кощунством, а немецкое командование все же посадило советского гражданина под домашний арест. И только выступление латышского священника Лауциса (он написал о патриотических и антиммунистических достоинствах митрополита целую страницу в латышском официозе, после чего отношение к Сергию изменилось. А митрополит принялся за активное восстановление православной религиозности не только на территории своего экзархата, но и на всей оккупированной (или освобожденной?) территории. Была организована известная духовная миссия, по всей псковщине восстанавливали церкви, крестили детей.
Экзарх не мог, разумеется, уклониться и от политической деятельности. И на страницах русских газет, они все издавались в Риге, появлялись портреты Сергия и генерала Власова с их рассуждениями о восстановлении православной Руси. Солдат и офицеров РОА постоянно, особенно по большим праздникам, видели в Христо-рождественском соборе. Экзарх не признал новоизбранного патриарха и продолжал поминать его на литургии только как местоблюстителя патриаршего престола. Мотивировалось такое непризнание тем обстоятельством, что не все подведом-ственные иерархи, в том числе и экзарх, не присутствовали на избрании патриарха.
Верующим людям особенно запомнилась проповедь митрополита Сергия в тот памятный день, не помню которого года, когда Благовещение совпало с Великой Пятницей. Торжественное богослужение снимали на фильм, к великому соблазну верующих, считавших, что превоплощение хлеба и вина нельзя ни фотографировать, ни снимать на киноленту. После блестящей и убедительной проповеди, Сергий изрек и такие вещие слова, которые всем хорошо запомнились: "Сталин не Саул и Павлом никогда не станет". После этой службы митрополит сказал: "Я подписал себе смертный приговор". То ли он имел в виду свою проповедь, то ли съемку всей службы на киноленту. Предчувствие экзарха осуществились.
На похоронах у гроба стояла почетная стража роаовцев, было большое количество немецких военачальников, корреспондентов русских, латышских и немецких газет. Немцы вообще охотно посещали Христорождественский собор, солдаты наивно полагали, что позолота на иконостасах - чистое золото, и высказывались, что такую красоту можно только в России увидеть. Нередко в соборе можно было увидеть блицмедели" (девиц на военной или гражданской немецкой службе из Германии в особых коричневых формах) с католическими молитвенниками в руках. Как это у католиков принято, во время непонятных возгласов и песнопений, в том числе и на латышском языке у себя на родине), участники богослужения читали соответ-ствующие молитвы или предавались соответствующим размышлениям. То же они теперь повторяли в православном храме. Оказалось, что военнослужащим католикам давались указания при невозможности посещать в России католические храмы, молиться в православных по своим молитвенникам.
Однако, не все мероприятия и распоряжения оккупационных властей шли на благо развития церковности и религиозности. Это прежде всего относится к определенным ограничениям во времени, особенно ночном, а позднее и вечернем.
Пасхальную заутреню православные поэтому начинали не в полночь, а в 6 часов утра, что, конечно, нарушало степень торжественности и впечатляемости самой службы. И только староверы предпочитали замыкаться в своем Гребенщиковском храме на всю ночь, до 6 часов утра, чтобы только не нарушать вековых традиций.
4. Образование, культура, наука
Изменения и новшества не прошли мимо культурной жизни русских людей на территории Латвии.
В контексте сегодняшних проблем ("Русские и латышский язык») нельзя оставить без внимания того весьма примечательного обстоятельства: на протяжении трех оккупационных лет во всех русских школах латышский язык не преподавался ни в одном классе. И второе весьма примечательное новшество в школьной жизни: под руководством коммильтона «Рутенин», скончавшегося недавно в Америк, он был профессором русской литературы, был разработан и издан комплект новых учебников по русскому языку и чтению, в которых, разумеется, не обходилось без идеологического воздействия на учеников. В новых книгах много внимания уделялось религиозному воспитанию, рассказывалось о церковных праздниках, Пасхе, когда православный человек идет в церковь, «не боясь жидов и коммунистов». Был и такой текст: « Гитлер и русские дети».
Изменения, притом весьма существенные, коснулись и судеб славянского отделения на Филологическом факультете. Как известно, это отделение было организовано «по требованию трудящихся» в 1940 году. После освобождения от большевиков, в Университете поначалу был введен университетский устав прежних ЗО-х годов, где никакого славянского отделения на Филологическом факультете и в помину не было. Бывшие слависты разбрелись кто куда: кто в Гетто, конъюнктуристы на германское отделение, кто предполагал оставаться поблизости к славистике на балтийском отделении. Последние оказались ближе всего к цели, так как в 1943 году были введены уставы немецких университетов, где славистике уделялось равное и почетное место наряду с другими филологическими направлениями. Оккупационное начальство не только возродило в Латвии славистику (правда как дополнительную дисциплину к балтистике), но и позаботилось об оснащении этой дисциплины учебными кадрами. В Университет был прислан взятый где-то на даче под Ленинградом профессор Ленинградского университета Виктор Григорьевич Чернобаев, кажется единственный во всем Советском Союзе специалист по западнославянской филологии. Прислан он был с письмом самого Гебитскоммисара Дрекслера, а в письме сообщалось, что профессор не коммунист, а представитель русской интеллигенции, которому необходимо предоставить преподавательские возможности. Принят доктор наук и профессор на работу был в качестве лектора, но факультет во главе с профессором Эндзелином, “ин корпоре” пришел на его первую лекцию, тем самым оказав ему профессорские почести.
Однако читать лекции по польской и чешской литературам и языкам профессор не стал, а ограничился русской стилистикой (хотя такой курс студентам был уже прочитан) и белорусской диалектологии. Но плодотворным и успешным занятиям и тут помешали ограничения во времени: оказалось запрещенным собираться после 13 часов, а один из двух слушателей лекций профессора Чернобаева до 13 часов должен был находиться на работе. Поэтому читать свои лекции профессор приходил в 6 часов утра, и в ожидании опаздывающих студентов читал газету «Деутше Цейтунг им Остланд» (Deutche Zeitung im Ostland).
Профессор Чернобаев был не единственным ученым гуманитарного профиля, внесшим некий вклад в развитие нашей региональный культуры.
Известный археолог (имя запамятовал) организовал в Риге выставку уникальных икон, которую из Псковского музея немцы везли в Германию. Хотя выставка была организована для вермахта, но на нее стали пускать и местных жителей. Правда, как только в зал выставки вошел немецкий офицер, дежуривший солдат сразу же отнял у меня листик с пояснениям к иконам и передал его вошедшему офицеру.
Правда, не все ученые и представители интеллигенции находили в Риге свою нишу. Обедавшие в одной рижской столовой постоянно обращали внимание на пожилую солидную пару (по слухам, мужчина - какой-то знаменитый профессор), которые терпеливо высиживали долгие часы в ожидании, не оставят ли обладатели драгоценных талонов на питание недоеденные порции, чтобы с жадностью наброситься на эту пищу. Но так вели себя не только приезжие бескарточные люди. Моя университетская преподавательница и духовная воспитательница Людмила Константиновна Круглевская, перешедшая в 1942 году в католичество, свои карточки отдавала другим, а сама питалась единственно хлебным супом с сахарной свеклой и оставленными другими посетителями объедками. Не сладкая жизнь ожидала и те довольно многочисленные эшелоны беженцев, которые от времени до времени прибывали из Режицы (теперь больше не Резекне, а Розиттен; так же как и все улицы в Риге, получившие новые названия: Вальтера фон Плеттенберга, Гитлер штрассе, Йоркштрассе. В этой связи придумали даже анекдот: по поводу переименований Елизаветинской улицы говорили: «Елизовета фон Плеттенберг, разведенная Кирова».
Беженцы - это то население Псковщины, Полоцких и Витебских земель, которое теперь при отступлении, когда немцы все уничтожали, перемещалось сначала в двухнедельный карантин в Розиттен, потом развозилось по сельским местностям. Таким образом, еще более увеличивался контингент будущих «мигрантов-оккупантов» .
Но вернемся к более радужной тематике. К обогащению оккупационными властями Остландской культуры за счет русских. Здесь в первую очередь следует назвать оперного певца Печковского, который заслуженно пользовался большой популярностью, что и привело его в конечном счете в ГУЛАГ. Его концерты в Риге, гастроли в Опере пользовались неизменным успехом. Латышская примадонна Брехмане-Штенгеле из почтения к великому певцу даже известный дуэт Лизы и Германа (в опере «Пиковая дама», коронный номер Печковского) пропела по-русски, после чего мой ученик (о нем дальше!) сказал: «Das mub nur russisch desungen werden Es mu? man nur auf Russisch singen» (Это нужно петь только по-русски). На концертах Печковского неизменно присутствовал и митрополит Сергий, обладавший, кстати сказать, не менее впечатлительным голосом. Печковский частенько гостил у митрополита в монастыре, и они дуэтом пели «Под сению акаций», к великому соблазну монахинь.
5. Немцы-фашисты. Какие они?
Теперь о моих учениках. Я обучал их русскому языку весьма безрезультатно, никак не мог научить правильно произносить слово «суп». Всегда выходило «зуб». Мой ученик штабсарцт доктор Фукс из Штутгарта, глазной врач, работал в теперешней 1 больнице (тогда военный госпиталь). Приходили в свою шикарную квартиру бывшего еврейского философа (так мы судили по оставленным многочисленным философским книгам) усталым, и вместо того, чтобы учиться русскому языку, рассказывал мне самые различные истории, преимущественно из мира музыки, оперы, которые по его каждоразовым примечаниям «запрещены в Германии под страхом смертной казни». Например о том, что отец Рихарда Вагнера - еврейский скрипач, чем объясняется гениальность Вагнера, ибо немцы не способны к созданию такой интеллектуальной музыки. Его возмущениям по поводу уничтожения евреев не было предела, хотя он и не скрывал, что был членом НСДП гитлеровской партии.
Второй ученик, социал-демократ, уговаривал нас не уезжать в Германию вместе с отступающим вермахтом. «Зачем вам уезжать? Война кончена, Гитлер капут. Борис (то есть я!) станет беспризорным (он имел в виду «комсомольцем») и Вы заживете припеваючи».
Немец учил меня всяким непристойным немецким песенкам, из которых хорошо запомнилась мне одна: «Es ist alles voruber, es ist alles vorbei, „Zugreende” geht Fuhrer, Jhm folgt die Parte»
(«Все прошло, все миновало. В пекло летит Фюрер. За ним следует Партия».)
6. Ну, а Легион СС?
В многочисленных и частых дискуссиях, спорах и противостояниях, как только начинался разговор о латвийцах в рядах Легиона СС, нередко поднимается вопрос о незаконности мобилизации на оккупированной территории Латвии. Но мобилизации поначалу не было, а было принудительное назначение на работу в военные части немецкой армии в качестве кучеров, подвозивших к линии фронта амуниции и провианта на лошадях, поскольку в Волховских болотах никакая немецкая техника не могла пробраться. Кто считал ниже своего достоинства быть кучером (despannfuhrer), мог добров0льно вступить в Легион СС. Когда местное население привыкло к этому принудительному назначению и кучеров оказалось достаточно, комиссии по определению на работу в немецкую армию как-то сами собой преобразовались в комиссию по призыву в легион, хотя и впредь повестки на врачебную комиссию по-прежнему рассылали не военные ведомства, а Управление трудом (Арбейтсамт или Арбейтсфервалтунг), которое в народе слыло под названием «Белая Чека». Поначалу русских и поляков на эти новые призывные комиссии не вызывали, и надо сказать, русские такой дискриминацией возмущены не были. Но когда непобедимая германская армия стала терпеть все новые и новые неудачи, немцы как бы забыли о неполноценности русских.
Но всенародного патриотического угара даже среди латышских народных масс как-то не чувствовалось, разве что на страницах латышских газет и журналов. Больше было разговора, как избавиться от легиона. Был официальный дозволенный путь приобретение УК «Unabkommlichkeits karten» (Карта незаменимости). Поначалу ее получить, кажется, не было особых трудностей, по слухам в сельской местности эти УК во многом зависели от свиных туш. Но вот когда вся власть, в том числе и призыв в легион перешел в руки латышских генеральных директоров, приобретение УК ужесточили таким образом, что выдавать таковую мог только сам Генеральный директор. Подпись его заместителя считалась недействительной. Председатель призывной комиссии, теперь полковник или капитан Легиона СС, на свою голову освобождал либо прославленных в Латвии людей, например, известного балетмейстера, либо полуевреев, либо неблагонадежных, только что освобожденных из тюрем бывших коммунистов или сочувствующих.
Был еще полулегальный путь, которым, к моему удивлению, пользовались юноши, которые либо по своему социальному положению (близость к правящим кругам, вплоть до генеральных директоров), либо по своим культурным и национальным устремлениям (полунемцы, студенты германской филологии) становились на этот путь шкурников. Путь этот заключался в назначении на работу в такие учреждения, из которых в армию молодых людей не призывали.
