Именно такая оценка авторитарного и этнократического политического режима К.Ульманиса, установленного в Латвии в результате государственного переворота 15 мая 1934 года, дается в вышедшей в начале 2005 года книге «История Латвии. ХХ век». Тем самым авторы книги, которыми являются известные латвийские историки Д.Блейере, И.Бутулис, А.Зунда, А.Странга и И.Фелдманис, откровенно оправдывают недемократическую политику Латвийского государства с 1934-го по 1940-й год. Если бы это было мнение лишь самих историков, это можно было бы воспринять как досадный факт, но книгу предваряет статья президента Латвии В.Вике-Фрейберги, которая указывает на то, что сей труд «представляет читателю объективную картину истории Латвии века минувшего», а это уже говорит о том, что данное мнение является официальной позицией Латвийского государства, и другие страны обязаны его учитывать.
Образец русофобии
Общую идеологическую концепцию книги можно оценить как крайне недружественную по отношению к нацменьшинствам и России, или русофобскую. А некоторые оценки, содержащиеся в книге, полностью соответствуют тому, что чуть раньше публиковал в своих книгах « Nevienam mes Latviju nedodam » и « Par Latvijas dekolonizaciju » лидер неонацистского Национального фронта Латвии Айвар Гарда, и их можно рассматривать не только как оскорбляющие национальное достоинство латвийских нелатышей, но и как способствующие разжиганию межнациональной розни. Можно только удивляться тому, что издание этой книги было подготовлено в том числе и при финансовой поддержке Комиссии по демократии Посольства США в Латвии.
Так, на стр. 155 можно прочесть, что главной причиной того, что в Латвии в 1920-1930-е годы не было, как в Германии, Австрии или Франции, уличных боев, «был тот факт, что в конце 1919 года вместе с остатками банды Бермондта Латвию покинула самая преступная часть общества – немецкие и русские белогвардейцы, наемники, черносотенцы, бандиты, даже несколько тысяч балтийцев, враждебных независимой Латвии», а на стр. 206, что «большинство русского общества не сумело идентифицировать себя с судьбой Латвии». Досталось и российским латышам, которые оцениваются как «самые убежденные сталинисты».( стр. 239)
А о сегодняшнем дне латвийско-российских отношений говорится следующее: «Для Латвии чрезвычайно важно поддерживать дружественные отношения с Россией, политика которой по отношению к странам Балтии по-прежнему остается не особенно благоприятной и создает заметные трудности и ненужные проблемы. Латвия выступает за конструктивный диалог с Россией и на двустороннем, и на многостороннем уровне». (стр. 14) В искренность подобной позиции Латвии, увы, как-то не верится, поскольку у всех еще в памяти примеры оголтелой антироссийской риторики представителей власти Латвии, например, недавнее заявление председателя комиссии Сейма ЛР по иностранным делам Александра Сливкина-Кирштейнса о том, что с Россией можно разговаривать, лишь «дав ей в зубы», а также откровенный саботаж правительством А.Калвитиса подписания в мае 2005 года латвийско-российского договора о границе.
Умолчание как основа тенденциозности
Книга, которая претендует, говоря словами В.Вике-Фрейберги, на развенчивание укоренившихся мифов, на самом деле полна умолчаний. Так, о «Латгальском вопросе» в истории Латвии в книге не говорится ни слова. Латгальцев как народа, который дал название стране, как бы никогда и не существовало. В результате, когда говорится о том, почему в январе 1922 года не была принята вторая часть Сатверсме, понять это невозможно, ибо о позиции представителей Латгалии не говорится ни слова. Их деятельность лишь оценивается как «демагогическая». (стр. 146) Что и неудивительно! Ведь новая власть не собиралась присваивать латгальскому языку официальный статус, как это сделало правительство П.Стучки в 1919 году, а Латгале – статус территориальной национально-культурной автономии, на чем настаивали латгальцы. Иначе просто невозможно было бы говорить о том, что латыши в Латвии являются титульной нацией, или, другими словами, национальным большинством.
О национальной политике
Но в данной книге это далеко не единственный перл, который вызывает возражение. Национальная политика Латвийского государства, хотя и подвергается критике, все же рассматривается в ней только и исключительно с позиций оправдания строительства «Латышской Латвии», т.е. с позиций оправдания этнократического политического режима, существовавшего в Латвии с 1934-го по 1940-й год и вновь воссозданного после 15 октября 1991 года. Например, тот факт, что уже в июне 1921 года правительство З.А.Мейеровица провозгласило лозунг «Латвия – для латышей!», не рассматривается как что-то шовинистическое или расистское (стр. 146). А то, что в период парламентской демократии (т.е. до 1934 года) на заседаниях Сейма можно было выступать, кроме латышского, также и на русском и немецком языках, авторы книги, в свою очередь, оценивают как нонсенс, как «европейское политическое чудо» (стр. 148). Поэтому, когда после 15 мая 1934 года такая практика была ликвидирована, это было «очень ценно», а закон о государственном языке от 5 января 1935 года, провозгласивший более строгую языковую политику, «не содержал ни одной несправедливой нормы». (стр. 204)
Авторы книги сожалеют о том, что при принятии Сатверсме не была принята статья 116, которая предполагала принятие закона, определявшего, какие национальности в Латвии относятся к национальным меньшинствам и могут претендовать на культурно-национальную автономию. Принятие этого закона, подчеркивают авторы, «позволило бы не смешивать каждую этническую группу с национальным меньшинством»! (стр. 148) То есть это как раз то, чего добиваются нынешние национал-радикалы, озабоченные необходимостью выполнять требования Рамочной конвенции Совета Европы о защите национальных меньшинств.
«Открытие»
На стр. 210 книги можно прочесть, что «до самой гибели Латвийского государства еврейская культура развивалась и процветала». Поскольку этот довольно смелый вывод «тянет» на роль научного открытия, кратко его прокомментируем.
В 20-е – начале 30-х годов национально-культурная автономия наиболее широкой была именно в области образования. В отношении учебных заведений национальных меньшинств автономия реализовывалась следующим образом. Меньшинственные учебные заведения находились в ведении Департамента по делам национальных меньшинств Министерства просвещения, в рамках которого были созданы соответствующие управления, в том числе Управление еврейского образования, работавшее с декабря 1919 года.
После переворота права меньшинств и национально-культурная автономия были существенно урезаны: сократилось число еврейских школ (например, в 1932 году их было 122, а в 1939 году - 77), уменьшилось их финансирование, были ужесточены наказания за нарушения закона о государственном языке, уменьшились возможности выбора образования на родном языке (например, если один из родителей был латышом, ребенка следовало отдавать в латышскую школу), хотя в целом система национальных школ ликвидирована не была.
Однако уже в 1933 году финансирование школ нацменьшинств было уменьшено на 143 тыс. латов, в том числе еврейских – более чем на 55 тыс. А количество студентов-евреев с 1919/1920 учебного года неуклонно снижалось. Если в 1931/32 учебном году евреев-студентов было 769 человек, то 1936/37 учебном году – 463. В конце 20-х годов был закрыт Еврейский народный университет. В газете «Сегодня» это было объяснено тем, что некоторые сотрудники и студенты университета занимались нелегальной деятельностью.
После переворота была закрыта и организация еврейской рабочей молодежи имени Бера Борохова. Как видим, все эти факты ставят под сомнение вывод о том, что до 1940 года «еврейская культура в Латвии развивалась и процветала». (1)
О диктатуре Карлиса Ульманиса
Несмотря на то, что Карлис Ульманис с его «непомерной жаждой власти» в 1934 году уничтожил демократию, он, по мнению авторов книги, - «выдающийся латышский политик» (стр. 152), «серьезная личность» (стр. 155). Баллотируясь в 1925 году на должность президента под лозунгом «Латвия – для латышей», он, оказывается, выступал не с расистских позиций Латышского Национального клуба, а всего лишь с позиций оказания латышам экономической, социальной и политической поддержки (стр. 155), хотя чуть дальше, на стр. 156, эта позиция оценивается как шовинистическая. А вот диктатура «15 мая», установленная К.Ульманисом в результате государственного переворота, хотя и характеризовалась ярко выраженным антидемократическим характером управления страной, тем не менее вовсе не была плохой, поскольку была «щадящей» и не была «антигуманной». (стр. 168) Такую оценку диктатуры, без сомнения, следует признать еще одним новым словом в исторической науке, поскольку до этого всегда считалось, что диктатура может быть только преступной.
Раз диктатура К.Ульманиса была «гуманной», то понятно, что в книге ничего не сказано о Калнциемской каторге и концлагере под Лиепаей, куда направляли противников политического режима. Само собой, в книге ни слова не говорится о том, что партии Крестьянский союз, главой которой был К.Ульманис, советские структуры, как свидетельствуют архивные данные, оказывали финансовую поддержку через некую фирму в Риге. Зато говорится, что к выдающимся достижениям К.Ульманиса следует отнести рост национального самосознания латышского народа. «15 мая 1934 года латыши впервые почувствовали себя настоящими хозяевами страны» (стр. 169), - подчеркивается в книге. Как после такого вывода читатель должен оценивать совершенный К.Ульманисом 15 мая 1934 года государственный переворот? Естественно, латышский читатель будет его оправдывать. Тем более, что в книге ничего не говорится о том, что в основе этого национального самосознания лежала тоталитарная идеология, обрекшая весь народ Латвии, а не только латышей, на огромные человеческие жертвы, а Латвийское государство – на гибель.
О 1940-м годе
В главе о 1940-м годе, как ни странно, самой маленькой по объему (всего 17 страниц из 474, автор – заведующий кафедрой истории Латвии историко-философского факультета Латвийского университета профессор А.Странга), утверждается, что уже 17 июня 1940 года Латвия была оккупирована (стр. 231), хотя на стр. 234, говорится, что еще и 21 июля Латвия оставалась «формально независимым» государством.
В оценке событий 1940 года превалирует тезис о внешней угрозе, внешнем давлении и т.д., а о массовых демонстрациях в поддержку Советской власти и присоединения Латвии к СССР не говорится ни слова. Как, впрочем, и о том, что перемены 1940 года в том же году признали 19 государств мира.
События 40-го года – это, по сути, провал политики К.Ульманиса по насильственному созданию «Латышской Латвии». Но в результате этой политики латвийское общество оказалось расколото не только по национальному, но и по социально-классовому, как тогда говорили, признаку. Рабочий и крестьянский люд, а также часть интеллигенции в массе своей поддержали Советскую власть, так как надеялись на улучшение условий жизни и демократизацию режима. Те же, кто преуспевал при авторитарном режиме и ратовал за т.н. «Латышскую Латвию», оказались в незавидном положении, поскольку новая власть их не жаловала. И именно эти люди, утратившие после 17 июня 1940 года свое прежнее материальное и социальное положение, и начали впоследствии говорить об «оккупации» Латвии, поскольку надеялись на возврат для себя старых времен.
«Фигура умолчания» присутствует и в оценке депортации 14 – 15 июня 1941 года. Автор лишь указывает, что в ночь с 14 на 15 июня из Латвии были депортированы 15 424 человека, и среди них почти 100 детей до одного года и более 3000 детей до 16 лет, но не говорит о том, что среди этих 15 424 депортированных, по документам полиции безопасности и СД Латвии, были и около 5 тысяч т.н. «национальных партизан» из 40-тысячного антисоветского подполья, которые были готовы начать военные действия против Советской власти сразу после того, как гитлеровская армия нападет на СССР. Депортация 5000 пособников гитлеровцев не позволила антисоветскому подполью в первые дни войны захватить 16 важнейших военных объектов, в том числе радиостанции Риги, Кулдиги, Мадоны, Лиепаи, железнодорожные и шоссейные мосты в Даугавпилсе и Екабпилсе, главпочтамт в Лиепае, а в Приекуле – почтамт, телеграф и телефонную станцию. (2)
Латвия в годы войны
Глава о Латвии в годы нацистской оккупации (1941 - 1945), автором которой является советник президента Латвии В.Вике-Фрейберги по вопросам истории профессор Антонийс Зунда, также рождает много вопросов. Начнем с того, что в названии Саласпилсского концентрационного лагеря автор использует нацистскую терминологию – «Расширенная полицейская тюрьма и воспитательно-трудовой лагерь», в котором «перевоспитывались» «политзаключенные разных категорий: участники движения Сопротивления, евреи, дезертиры, прогульщики, цыгане и пр.» (стр. 265), ни словом при этом не обмолвившись о том, что в лагере погибли тысячи людей, в том числе дети. Подобная «трактовка» одной из тяжелейших страниц истории Латвии вызвала буквально бурю возмущения в мире.
«Для евреев, - указывает Александр Бергман, председатель Латвийского общества евреев – бывших узников гетто и концлагерей, - Саласпилс был именно лагерем смерти». (3)
Историк Маргер Вестерман также считает, что «Саласпилс в первый период своего существования – чистейший лагерь смерти. В декабре 1941 года туда привезли тысячу мужчин-евреев из Чехии, Австрии, а в большинстве – из Германии. На пустом месте они строили лагерь – от 50 бараков до виселиц – целый городок смертников. С весны 1942 года лагерь стали заселять теми, кто симпатизировал Советской власти. Они жили в более сносных условиях и обходились с ними не так, как с первыми обитателями. На третьем этапе – летом 1943 года – в лагерь привезли женщин и детей из так называемых партизанских сел». (4)
Эльвиру Михайловну Иляхину 10-летней девочкой привезли в лагерь Саласпилс из Белоруссии. Ей повезло – она осталась жива, хотя 7 тысяч (а по некоторым сведениям – 12 тысяч) других малолетних узников погибли. Как председатель Общества проживающих в Латвии бывших несовершеннолетних, пострадавших от нацистского режима, она много лет собирала документы по истории Саласпилсского концлагеря. В архиве ей выдали документ, в котором при характеристике лагеря действительно используются такие определения, как «воспитательно-трудовой», «трудовой» или просто «лагерь Саласпилс». Но в другом документе – докладной записке командира полиции безопасности Латвии и SD - прямо говорится, «что вне зависимости от того, как называется Саласпилсский лагерь, его по условиям содержания и питания можно причислить к концлагерям Германии». (5)
Один из выживших узников, который попал в Саласпилс ребенком, рассказывал после войны о своем первом дне в лагере. Его, семилетнего малыша, отобрали у матери и привезли в холодный темный барак. Раздели догола, вымыли ледяной водой с хлоркой. Швырнули к ногам миску с жутким варевом (оно называлось супом, а клали в него гнилые овощи и рыбные отходы). От запаха к горлу подступила тошнота. Мальчик не смог есть. И тут откуда-то из темноты вынырнул его ровесник, тонкий как тростинка, и сказал: «Запомни! Ты должен это есть, если хочешь жить. А сегодня, пожалуйста, отдай этот суп мне, я очень голоден». (6)
Так был ли Саласпилс лагерем смерти? После последовавшего за выходом книги громкого международного скандала профессор А.Зунда по-прежнему утверждал: нет, не был. По его мнению, «людей привозили туда не для того, чтобы убивать. У данного лагеря не было функций убивать... Их пытались перевоспитать, чтобы они не поддерживали советский режим...». (7)
Даже коллега А.Зунды по историческому цеху и коллективу авторов книги признал, что в Саласпилсе погибли около 2 тысяч человек (8), хотя оставшиеся в живых бывшие узники лагеря считают, что жертв было намного больше. Только из первой партии узников Саласпилса в живых остались лишь двое: Йозеф Гертнер из Чехословакии и Карл Симсен из Германии. (9) А ведь были еще и другие партии. Кроме того, в лагере погибли 7 тысяч детей (по другим сведениям – 12 тысяч). (10) У дошколят брали по 500 и больше миллилитров крови, делали им инъекции ядов, прививали различные болезни, морили голодом.
Кстати, желание выдать Саласпилс не за концентрационный лагерь, а за трудовой, со значительно более мягким режимом, - это вовсе не «открытие» историка А.Зунды. Впервые об этом заговорили еще в 2001 году, во время рассмотрения в городском суде австралийского города Мельбурна дела старшего лейтенанта Конрада Калейса, обвинявшегося в том, что он служил в роте охраны концентрационного лагеря Саласпилс, где был командиром смены и в этом качестве приказал своим подчиненным расстрелять 6 узников. Так вот, именно в 2001 году, по данным австралийской Sydney Morning Herald , адвокаты Калейса специально пригласили на процесс крупнейшего в мире специалиста по истории Холокоста в Латвии, американского профессора истории Андриевса Эзергайлиса, чтобы донести до суда мысль о том, что Саласпилс был не латвийской копией Освенцима и не концентрационным, а всего лишь трудовым лагерем. Однако Эзергайлис лететь в Австралию отказался, а австралийский прокурор Джефф Неттл заявил на процессе, что «за колючей проволокой Саласпилса с жизнью расстались 68 тысяч человек». (11)
Могло ли быть такое в «трудовом» лагере? Понятно, что нет. Так что попытка латышской общины Мельбурна представить Саласпилс всего лишь как место, где людей перевоспитывали трудом, закончилась провалом.
Тем не менее авторы книги «История Латвии. ХХ век» продолжили дело адвокатов Конрада Калейса и вновь попытались представить Саласпилсский концлагерь как место, где нацисты всего лишь воспитывали трудом, а не убивали.
Однако нюанс с оценкой лагеря Саласпилс в главе о войне – это далеко не единственный факт, который вызывает возражение или сомнение.
Вызывают, в частности, сомнения приведенные А.Зундой цифры потерь, которые понесло население Латвии в период немецко-фашистской оккупации. А.Зунда говорит о 80 – 100 тысячах убитых нацистами жителей, и в эту цифру он включает 70 тысяч евреев (стр. 267), около 2000 цыган и 2271 психически больного (стр. 269). Получается, что помимо евреев, цыган и психических больных, в Латвии погибли еще от 5 до 25 тысяч человек, что неверно, поскольку истинные масштабы потерь были намного больше. В материалах Нюрнбергского процесса, к примеру, указывается, что за годы оккупации гитлеровцы и их местные пособники лишили жизни 313 796 мирных жителей, в том числе 39 835 детей. (12) Кроме того, 279 615 жителей Латвии были вывезены на работу в Германию и свыше 330 тысяч пленных красноармейцев погибли в созданных на территории Латвии концлагерях.
В одной только Елгаве, в которой накануне войны проживало чуть более 34 тысяч человек, минимальные общие потери населения ( как безвозвратные, так и возвратные ) могли составить около 21 тысячи человек, а максимальные - свыше 33 тысяч человек. (Подсчеты мои – В.Г.)
Нельзя полностью согласиться и с выводом о том, что «нацистскому режиму не удалось бы создать латышский легион, если бы в 1940 году Латвия не была оккупирована СССР, если бы оккупация не сопровождалась (зверскими – стр. 245) репрессиями против мирного населения». (стр. 278)
Действительно, ликвидацию старого и формирование нового общественно-политического строя, особенно в условиях национализации частной собственности, ликвидации рыночных отношений, роста дороговизны и начала массовых репрессий после 5 августа 1940 года, поддерживало далеко не все население. Однако неверно, что это, якобы, явилось единственным основанием для того, чтобы многие латыши принимали самое активное участие в геноциде 1941 года, а также массово поддерживали создание Латышского добровольческого легиона СС. Опровергая этот тезис, академик Я.Страдынь указывает, что в годы немецкой оккупации Латышский добровольческий легион СС был намного более популярен среди латышей, чем Центральный Совет Латвии во главе с Константином Чаксте. Почему? В том числе и потому, что уже с середины 1930-х годов нацистская идеология находила живой отклик в правящих кругах и среди части населения Латвии.
Так что главная причина того, почему тысячи и тысячи жителей Латвии добровольно вступали в полицейские батальоны и легион СС, а не вступали, скажем, в некоммунистическое антифашистское подполье, которого в период немецкой оккупации, в отличие от коммунистического подполья, фактически не было, – это близкое родство идеологии авторитаризма и национализма режима Карлиса Ульманиса и идеологии германского фашизма.
Вызывает сомнение и названное в книге количество красных партизан, которые сражались с гитлеровцами. В учебном пособии для средней школы «Очерки истории Латвии с 1940 года до наших дней» (Рига, «Звайгзне», 1991) говорится, что «партизанское движение сильно окрепло в 1944 году. С неоккупированной территории СССР прибывали пополнения, и вскоре в Латвии уже действовали три партизанских бригады и 57 самостоятельных отрядов. Общее число партизан и их сторонников в Латвии в этот период уже приближалось к 20 тысячам человек» (стр. 88), а А.Зунда пишет, что «согласно новейшим российским архивным материалам, партизан в начале 1944 года в Латвии было немного: в 11 партизанских отрядах состояло 812 бойцов. Наиболее серьезные подпольные группы действовали в Риге, Даугавпилсе, Лиепае, Резекне. Летом 1944 года в Латвии действовали три партизанские бригады» (стр. 286). Что это за новейшие российские архивные материалы, где они опубликованы, непонятно, но согласитесь, что 11 отрядов и 57 отрядов, 812 партизан и почти 20 тысяч партизан и их сторонников – разница большая.
А. Зунда также пишет, что «кроме Латгалии (Латгале), красные партизаны в Латвии не имели серьезной поддержки населения». Более того, от действий партизан «страдало и мирное население». Так, «в январе 1942 года за укрытие и поддержку красноармейцев было расстреляно 200 жителей деревни Аудрини Резекненского уезда» (стр. 286). Но он почему-то не пишет, что исполнителями акции в деревне Аудрини были латышские полицейские.
Никак нельзя согласиться и с выводом А.Зунды о том, что поддерживаемое Советским Союзом коммунистическое сопротивление нацистам, «исходя из государственных интересов Латвийской Республики», являлось не сопротивлением, а «деятельностью диверсантов, партизан, подпольщиков, инспирированной Москвой в ее собственных интересах», а граждан Латвии, которые по разным причинам сотрудничали с советским подпольем или партизанами, скорее следует причислить к коллаборационистам, а не к участникам сопротивления. (стр. 279)
Подобная оценка событий Второй Мировой войны на территории Латвии выражает принятую в среде латышской эмиграции на Западе интерпретацию истории Латвии. В основу этой интерпретации положены принцип непрерывности латвийской государственности и тезис о двух, сталинской и гитлеровской, оккупациях, что никак не согласуется с тем, что было на самом деле в 1940 году, поскольку восстановление Советской власти и вступление Латвии в СССР были добровольным выбором народа. Можно дискутировать на тему, был это правильный или, наоборот, неправильный выбор, но факт остается фактом: это был выбор народа Латвии, сделанный в конкретных исторических условиях, и Советская Латвия 1940 года имела точно такое же право на существование, какое имеет Вторая Латвийская Республика в составе ЕС сегодня.
Подтверждением правильности именно такой оценки, повторимся, является то, что национального подполья, в отличие от коммунистического, в Латвии в годы войны практически не было, а Латвийский Центральный Совет, в отличие от Латышского добровольческого легиона СС, популярностью не пользовался. Эти факты убедительно опровергают тезис о том, что большинство населения страны в этот период желало восстановления независимого Латвийского государства, желало, чтобы «Латвия была спасена и от когтей Третьего Рейха и от когтей Советского Союза» (стр. 310). Тогда преобладали совсем другие, просоветские, настроения или желание ни во что не вмешиваться и остаться в стороне, и до повторной независимости Латвии предстояло пройти еще очень долгий путь.
1. Подробнее см.: Волкович Борис. Проблемы образования евреев в Латвийской Республике (1918 - 1940). – В кн.: Евреи в меняющемся мире. Материалы 4-й международной конференции. Рига, 20-22 ноября 2001 г. Под редакцией Г.Брановера и Р.Фербера. – Рига, 2002. – Стр. 122.
2. Подробнее см.: Чуев С. Проклятые солдаты. – М.: Изд-во Эксмо, Изд-во Яуза, 2004. – Стр. 402-403.
3. Бергман Александр. Он, мы и Фемида Латвии. – «Бизнес & Балтия», 21 января 2000 года.
4. Вестерман Маргер. Он и мы. - «Бизнес & Балтия», 21 января 2000 года.
5. Жертвы фашизма и историки-двоечники. – Еженедельник «Вести», 10 февраля 2005 года. – Стр. 6.
6. Смехова Елена. Саласпилс – балтийский Освенцим. – «Суббота», 4 – 10 февраля 2005 года.
7. Лыба Сергей. Зачем историки защищают фашистов? – «Суббота», 18 – 24 марта 2005 года.
8. Слюсарева Елена. «Влияние ученых – это страшно». – «Вести сегодня», 10 июня 2005 года.
9. Лыба Сергей. Указ. соч.
10. Тимощенко Людмила. Дети и война. – Даугавпилс, 1999 год. – Стр. 4.; Севидова Наталья. Кровь для Третьего рейха. 12 тысяч детских душ было загублено в концлагере Саласпилс во имя победы Великой Германии. – «Вести сегодня», 27 января 2005 года.
11. Краснитский Александр. Конрад Калейс явился на суд в коричневом. – «Час», 15 мая 2001 года.
12. Нюрнбергский процесс. В 7-ми томах. Том 4. – М., 1958, стр. 93, 96.
|
